Дядя Саша, дядя Леша…. Сахалин.Инфо
29 мая 2024 Среда, 22:52 SAKH
16+

Дядя Саша, дядя Леша…

Sakhalin.Info
Публикации, Общество, Южно-Сахалинск

Владимир Семенчик

Рассказ

Мы с ним давно знакомы, но при встрече каждый раз знакомимся заново.

- Меня Андреем зовут, - радостно сообщает он, протягивая пухлую ладонь с красноватой шелушащейся кожей. - А вас?

- Саша, - называю я первое имя, которое приходит в голову.

- А у меня друг есть Саша, - еще больше радуется он такому неожиданному совпадению. И, не дождавшись моей реакции, добавляет: - Дядь Саша, а у меня сегодня день рожденья. Двадцать три года стукнуло.

- Нормально, - небрежно произношу я. - Все еще впереди.

Несколько дней назад, когда я подсадил его на этом же самом месте, у него тоже был день рожденья, только было ему, помнится, девятнадцать. Быстро, однако, растет пацан… Кстати, звали его в тот раз Миша, а я назвался редким теперь именем Владлен. И что удивительно, у него оказался друг и с таким именем, а также есть у него друзья Василий и Леша, Костя и Евгений, даже Томас и Ганс есть, но не иностранцы, а наши простые русские ребята, не дураки выпить, подраться и девчонку в кустах прижать…

Едем мы с ним всегда по одному и тому же адресу - к Дому инвалидов. И платит он всегда мелочью, сразу со звоном высыпая на панель стандартную таксу - двадцатку. Только это я и могу предсказать, встречаясь с ним на дороге, остальное покрыто мраком таинственности, что придает нашим поездкам дух типичного шпионского романа с обязательной сменой кличек, паролей, легенд и тому подобных атрибутов этого жанра.

- Да, дядь Саша, такие вот дела, - начинает он токовать, ласково кося одним глазом на меня, а другим на стоящую у светофора длинноногую и длинноволосую девушку, ровно вдвое выше его. - Двадцать три сегодня стукнуло. Восемь лет ни мамки, ни папки не видел. Знаете такой поселок на севере - Чирв-Унд? Привезли они меня оттуда, сдали в Дом инвалидов и забыли. Не нужен я им, дядь Саша. Работать я не могу из-за зрения. Хорошо, друзья есть, помогают. И тетя у меня здесь живет. В школе милиции работает, тренером по каратэ. Я тоже у нее каждый день занимаюсь, такие приемчики знаю…

Его правый глаз, ведущий себя совершенно независимо от левого, при этих словах впивается в меня, как клещ, и ждет - испугаюсь я или нет. Я, конечно, пугаюсь до дрожи в коленках, хотя старательно делаю вид, что плевать я хотел на его приемчики и на его тетку-каратистку, но внезапная бледность выдает меня. Он удовлетворен.

- Курите, дядя Саша? - решает он меня успокоить, вытаскивая откуда-то из-за спины невероятно мятую пачку совершенно невероятных сигарет - нечто среднее между "Примой" и "Дукатом". Сигареты, между прочим, импортные: поперек пачки тянется длиннющее английское слово. Где он раздобыл эту дрянь - не у поверженного ли спарринг-партнера, унесенного с татами? Как-то раз, когда я был, кажется, Лешей, а он Коляном, он угощал меня недавно появившимися в киосках ностальгическими сигаретами "Беломор-канал" (именно сигаретами, в твердой пачке, но с незабвенной голубенькой контурной картой). Эта пачка привела меня тогда в неописуемый восторг, да и как могло быть иначе, если я только-только вернулся с зоны после амнистии, где мотал свой очередной "пятерик". Фильтр у "Беломора", при всем моем уважении к зарегистрированной торговой марке, показался мне буржуйским излишеством, я брезгливо откусил его, выплюнул в окошко, и смачно, с наслаждением затянулся. Этот нехитрый маневр произвел ожидаемое впечатление: покосившись, я увидел, что правый Колин глаз смотрит на меня с восторгом и благоговением, рот его полуоткрыт, а из носа течет сопля.

- А за что вы сидели, дядя Леша? - осмелился он спросить после того, как я, загасив окурок, аккуратно спрятал его в нагрудный карман.

- Твое что за дело?! - оборвал я. - Ты мне что, следователь?

Мне не хотелось ему грубить, но что было делать, если я полный профан в Уголовном Кодексе, и не знаю, по каким статьям я мог схлопотать свой "пятерик".

- Неохота вспоминать, - сказал я минутой позже, заметив, что веки его набрякли влагой, а нос распух от обиды. - Дело прошлое. Да и завязал я с этим.

- И правильно, дядя Леша, - обрадовался он. Глаза его мигом высохли, нос принял обычные размеры. - Ничего хорошего там, наверное, нету. У нас та же тюрьма, решетки на окнах повесили, за ворота не пускают, чуть что - бьют или в "одиночку" под замок сажают, кушать не дают. Уй, как там плохо! Я с трех лет там живу, родители погибли, летели на самолете, он разбился, никого не нашли, даже не похоронили их, а бабка не захотела со мной возиться… А вы женатый, дядя Леша?

- Коля! - говорю я строго. - Ты бы успокоился, а? Что ты все на больные мозоли наступаешь? Бросила меня жена, пока я на зоне кости парил. Снюхалась с каким-то козлом, квартиру продала и на материк укатила. Соседи сказали, что они оттуда вообще за бугор хотели отчалить. Все понял?

- Да, дела… - он смотрит на меня печально и растерянно, забывая про собственные несчастья и обиды. Да и чем я могу ему помочь - этому несуразно толстому, кривобокому и косоглазому парню, ростом метр двадцать "на коньках и в шапке", с подпрыгивающей походкой дегенерата в третьем поколении? Станешь его жалеть, - еще расплачется, а слез я, честное слово, не выношу. Ни своих, ни чужих в особенности.

В тот раз я все-таки взял грех на душу - нельзя было расстаться с ним просто так, плюнув вместе с окурком на разгоревшийся в его правом глазу уголек надежды. И я пообещал, что на днях подъеду к нему с корешами, покалякаю по душам с его инвалидным начальством. Еще я сообщил по секрету, что двое моих дружков, между прочим, мотали срока за мокруху... Едва дыша от предстоящего блаженства, Коля спросил, можно ли привести на стрелку пацанов из восьмой палаты - они, ей-богу, мешать не будут, только постоят рядышком, посмотрят… "Ребята надежные?" - сурово спросил я. - "Сдохнут - не продадут!" - "Ладно, приводи, хрен с тобой, - согласился я с ноткой сомнения в голосе. - Только не трепись раньше времени, обожди, а то начнешь права качать - загремишь в карцер. Мне лишний головняк не нужен - доставать тебя оттуда, понял?" - "Ага-ага!" - возбужденно закивал он и покатился от машины как-то боком, словно хромой пингвин, прямо к серо-зеленым облупленным воротам, за которыми виднелась сизая четырехэтажка, тоже какая-то подслеповатая, кривобокая, с явными признаками закостенелого слабоумия ее проектировщиков и строителей. На полпути он словно споткнулся на бегу, дал задний ход и, догнав меня уже на развороте, бросил в открытое окошко ту самую пачку сигарет "Беломор". "Это ребятам, - крикнул он, задыхаясь. - Пусть покурят…" - "Спасибо, - выдохнул я, и голос мой покатился куда-то в пропасть вслед за рухнувшим туда сердцем. - До скорого…" - донесся оттуда мой слабый крик, но он, конечно, не услышал его, потому что я в это время уже проезжал второй за поворотом мост, возле которого в позе ягненка, предназначенного для заклания, примостился на солнцепеке курчавый и темнолицый торговец арбузами, с тоской взирающий на гору своего полосатого товара. Временами он провожал глазами очередную, равнодушно пролетающую мимо машину, и во взгляде его сверкали ненависть и отчаяние.

***

- А тетка у меня знаете какая классная! - хвастается Коля, то бишь сегодня Андрей. - В прошлом месяце приехала меня проведать, а меня как раз санитар Миронов в палате лупил, привязал к койке - и шлангом по заднице… - он замолкает и, ожидая моей реплики, почесывает то самое место, по которому упомянутый шланг, вероятно, давно соскучился.

- Больно шлангом? - спрашиваю я без всякого интереса, слегка позевывая.

- Проволокой больнее, - геройски машет он пухлой ручонкой и утирает, наконец, добравшуюся до подбородка соплю. - Да главное, обидно, было бы еще за дело…

- А за что били-то? - в моем голосе прорезается любознательность садиста со стажем.

- Я водку из города привез, а его не угостил… Так знаете, дядя Саша, тетка моя зашла - и сразу как врезала ему ногой по морде, он и свалился. Два часа потом откачивали. Теперь он ко мне вообще не подходит - боится. И другие санитары тоже. Мне теперь лафа: захотел - уехал в город, захотел - пошел в поселок к девчонкам, а хочешь - на кровати валяйся хоть целый день, никто слова не скажет. А других наказывают, если днем валяются, только в тихий час можно…

- Кроватей, что ли, жалко? - удивляюсь я. - Они ж казенные.

- Не положено. Распорядок у нас такой дурной, если чего не положено - лучше и не проси, все равно не разрешат. Такие дела, дядя Саша. Ну, а мне все можно, не верите?

Я пожимаю плечами, как бы говоря: может, оно и так, я ведь все равно не могу проверить…

- Не верите, - говорит он обиженно, и вдруг оживляется и даже подпрыгивает на сиденье. - А хотите проверить, хотите? Хотите со мной вечером в "Джамп" пойти, хотите, а? Я свою денюху буду там отмечать, друзья мои приедут, тетка тоже, если отпросится с дежурства. Вы приезжайте за мной в девять вечера, - с жаром продолжает он, - ну, пожалуйста, дядь Саша! Приедете, а?

- Не знаю, - говорю я тусклым голосом, а сам пытаюсь представить его в "Джампе" - самом шикарном в городе молодежном данс-клубе, где тусуются потрясные девчонки с точеными фигурками и крутые парни, из которых без напряга можно составить две-три вполне приличные баскетбольные команды… - Дела у меня вообще-то вечером, понимаешь.

Никаких особых дел, конечно, у меня вечером нет, и он это чувствует, весь съеживаясь от обиды. Я не раз поражался тому, как легко - каким-то звериным чутьем - он угадывает такое вот мое ленивое, не вдохновенное враньё и как искренне верит вранью творческому, живому, как стремительно летит на огонек моей фантазии его детская бесхитростная душа.

- Не хотите, - говорит он через минуту, говорит сухо и жестко, ощупывая зачем-то свое припухшее шелушащееся лицо с бесформенным носом, вялыми липкими губами и белесыми бровями, с которых сыплется какая-то бледная труха. - Стесняетесь со мной идти, да? Я некрасивый…

- Да брось ты, Андрюха, - говорю я отчаянно. - Нормальный ты пацан, не крокодил же в конце концов, - при этих словах он недоверчиво улыбается и прекращает себя ощупывать. - Просто я старый уже для "Джампа", там же все мне в дети годятся, понимаешь. Ну что я там буду делать, а?

- Как что! - с жаром начинает он, предчувствуя, что я вот-вот сломаюсь. - Как что, дядь Саша! Выпьете пару коктейлей, там такие классные коктейли есть, сразу танцевать захотите! Честное слово, вот увидите! Там же темно, никто и не заметит, сколько вам лет! Еще и девчонку какую-нибудь подцепите, если захотите, там девчонок свободно можно подцепить…

- Нельзя мне с девчонками, - в моем голосе, я надеюсь, сквозит грубоватая печаль Дон Жуана на пенсии. - СПИД у меня, Андрюха.

- Ни хрена себе!!! - он круто поворачивается и пристально шарит по мне обоими глазами, тщетно пытаясь свести взгляд в одну точку на брючной молнии, где, по его мнению, прячется поразившая меня чума двадцатого века.

Я киваю - грустно и утвердительно: дескать, ты совершенно прав, дружище, оттуда это все пошло, там, вероятно и закончится… Со СПИДом шутки плохи, это, пожалуй, почище, чем его инвалидность с детства, и я, как ни странно, испытываю даже некоторую печоринскую гордость за свой пока еще экзотический в наших местах недуг. Андрей смотрит на меня заворожено, шарики-ролики в его черепушке сейчас крутятся с невероятной скоростью, выискивая адекватное моей беде утешение. О "Джампе" он, похоже, позабыл начисто - и правильно, не до танцев тут с такими делами! Я вижу, как в нем не на шутку борются два чувства - сострадание и любопытство, и он пытается вывести некую словесную формулу, при которой победит и одно, и другое…

Мы едем молча уже минуты три - небывалый случай! Наконец, он находит идеальный, по его мнению, способ возобновить наше дружеское общение:

- Анекдот знаете, дядя Саша? Французы придумали лекарство от СПИДа - помогает одному из ста человек. Американцы придумали - помогает десяти из ста. А русские придумали - всем подряд помогает. Знаете, как называется? - заранее хохочет он. - "Спи-один"!

Я вежливо улыбаюсь: дескать, оценил я твою бородатую шутку, но от скорой могилы она меня, увы, не спасет. Тень лежит на моем лице, мрачная, густая тень, и не развеют ее ни солнечный июльский денек, ни беззаботная болтовня попутчика, ни соловьиные трели, доносящиеся из праздничной березовой рощицы… Ну да, мы уже почти приехали, сразу за этой рощицей стоит косоглазый ущербный дом, населенный ущербными людьми, никому, кроме себя самих не нужными. Но видишь, Андрюха, есть люди, которым еще хреновее. Всегда можно представить себе человека, которому сейчас хуже, чем тебе, верно?.. Помнишь, что сказала одна отрубленная голова, окидывая затухающим взором толпу зевак? Она сказала злорадно: "Мне уже все равно, а вам ЭТО еще предстоит!".

- Ну ладно, выпрыгивай, - говорю я утомленно. - Устал я что-то сегодня. Домой поеду, отдохну.

Он делает движение, напоминающее рывок боксера в клинче: всем корпусом наваливается на дверцу, давит на нее, надеясь, что вот-вот судья заорет "Брэк!". Но я молчу. Я молчу, потому что я нем. Вся мировая скорбь лавиной подкатила к моему горлу и заперла его на века. Да, Андрюха, на века, а может, и на тысячелетия. Мы сейчас с тобой расстанемся, ты побежишь одаривать своих дружков замечательно дешевыми импортными сигаретами, а я - чумной ублюдок, изгой - доковыляю кое-как до своей берлоги, лягу на ледяное каменное ложе и умру.

- Дядя Саша… - шепчет Андрей и в мгновение ока весь покрывается слезами, кажется, что они текут отовсюду: из ушей, ноздрей, даже из волосков на бровях. - Не уезжайте, а…

Я молчу, как каменный идол с острова Пасхи. Мировая скорбь прорвала плотину и вольными струями хлынула в салон, застилая все вокруг густым сопливым туманом. Я захлебнулся в нем, поэтому я молчу.

- Дядя Саша, ну не уезжайте, - ноет Андрей. - Не пойду я ни в какой "Джамп", правда, не пойду. Здесь денюху отпразднуем. Ребята придут из восьмой палаты и из девятнадцатой. Я скажу, так они девчонок из поселка позовут. Посидите с нами, пива попьете. Ну правда, дядя Саша, ну чё вы, а?..

…Как я напился в тот вечер - это неописуемо. Было и пиво (вначале), и девчонки из поселка (к пиву), и водка (к девчонкам) у костра в количестве достаточном, чтобы ублажить всех санитаров города и близлежащих населенных пунктов… Я проснулся оттого, что ноги мои захотели выпрямиться, а сделать этого не могли, ибо упирались во что-то мягкое и в то же время упругое. Вскоре, когда похмельный стук в голове чуть-чуть ослаб, я разглядел это "мягкое и упругое". Оно оказалось задницей Андрея, который свернулся клубочком на своей кровати, точнее, на крохотном пятачке, оставленном моим вольно раскинувшимся телом. Скрипя всеми заржавевшими за ночь сочленениями, я позорно бежал, даже не поблагодарив его за приют. Он лежал, поджав короткие ножки, запутавшись крылышками в пижамной серой рубахе - и опять напомнил мне хромого пингвина в зоопарке, объевшегося мороженной рыбы и задремавшего на искусственной терраске.

Подписаться на новости