16+

Александр Назин: армия — это игра, в которой все на все закрывают глаза 

Персоны, Weekly, Общество, Южно-Сахалинск

Сашу Назина я знаю по работе. Когда трудилась на одном местном телеканале, видела, как он снимает для коллег: и на дерево залезет для более выгодного ракурса, и на землю ляжет, не боясь испачкаться, и еще героя для синхрона поможет разговорить. Настоящий оператор. И вообще он какой-то настоящий. Не пьет, не курит, занимается спортом. В одном совместном походе был единственным, кто тащил на себе самое тяжелое и ни разу не пожаловался. У костра выяснилось, что он хороший рассказчик. Когда я узнала, что Саша вернулся из армии, первым делом пришла мысль записать интервью. Хотелось услышать правду, как там на самом деле. Давайте послушаем вместе, ведь нам так не хватает правды.

Родился в 1987 году в Горнозаводске Невельского района. В 2005 году после окончания школы поступил в СахГУ на специальность "Журналистика", уже через год стал работать в СМИ. В течение трех лет был корреспондентом, затем взял в руки камеру. Сейчас продолжает работать в одной из сахалинских телекомпаний. В декабре 2012 года был призван на военную службу.

Увлекается видеосъемкой, сноубордом, подводной охотой.

— Скажи, ты в детстве мечтал в армии служить? Я вот, когда мне было три года, мечтала быть солдатом.

— Помню, в школе прочитал в учебнике что-то типа — в армии надо отслужить хотя бы для того, чтобы потом спокойно об этом сказать своему сыну, что ты там был. Мне эта фраза запомнилась, но потом ушла в глубины памяти. Периодически всплывала снова, но в армию я не очень хотел, когда уже стал старше. Перед окончанием школы собирался поступать в военное училище, но по состоянию здоровья не прошел. И, в общем-то, желание служить вообще отпало. Потом, когда поступал в институт, думал, что если не поступаю, то уж ладно, пойду в армию.

— На кого ты поступал?

— На журналиста, бухгалтерский учет и аудит и еще нефтяной факультет. В школе среди парней я учился лучше всех. В итоге поступил на журналиста, потом почти сразу начал работать, и уже желания служить в армии совсем не было. Потом я уже проработал продолжительное время, и армия вообще никак не ассоциировалась с моей жизнью. У меня была работа, мне было чем заниматься, и терять свое время я был не намерен.

— Ну, а повестки приходили?

— Дело в том, что я зарегистрирован по одному адресу, а жил по другому, в общежитии. Потом из него съехал. Видимо, приходили повестки, но я о них не знаю. Вроде бы я и работал достаточно открыто.

— То есть, сознательно ты не бегал и не скрывался?

— Нет. Но и особого желания тоже не проявлял. А потом как-то раз пришел в институт, где меня встретил знакомый преподаватель и говорит — зайди ко мне. Им там по адресу общежития прислали повестку. Он говорит — вот, распишись. Я говорю — а оно надо? Он — ну, мне по шапке надают. Я говорю — ладно. Только потом я, когда увидел свое личное дело, узнал, что меня разыскивали.

— Сколько лет тебе тогда было?

— Уже 25 исполнилось, оставалось два года до срока, когда уже в армию не призывают. То есть, уже возраст сознательный. У меня было понимание, что по состоянию здоровья я могу и не пройти. И, собственно говоря, на это я и рассчитывал. Пошел по медикам, начал проходить обследование. Как-то так получилось, что все это начало затягиваться, подвисать, мне дали отсрочку на какое-то время. А потом так посидел, подумал, что я дурью маюсь? Пойду служить. Пришел с окончательным решением в военкомат и говорю, давайте какие-нибудь войска, если есть, интересные.

— А что в твоем понимании интересные войска?

— У меня брат служил в ВДВ, и мне было интересно что-нибудь аналогичное. Вообще, конечно, в идеале, есть специальные войска, подводные диверсанты, но это такая детская мечта, я бы тогда вне себя от счастья был. Все оказалось гораздо прозаичнее. Я им сказал, что на Сахалине неинтересно, потому что в некоторых частях я по работе бывал, все там видел. Срок был уже достаточно поздний, это был декабрь. В конце декабря заканчивается призывная компания. Оказалось, что "вакансии" есть только на Хабаровск. Ну, Хабаровск так Хабаровск, ладно. Собираю вещи, готовлюсь, уволился с работы. Прихожу в военкомат. Я оказался единственным добровольцем, который собирается именно в Хабаровск. Меня отправили в село Князе-Волконское. Там учебка мотострелковая, и в ней же есть связь. Ты приезжаешь туда и проходишь очередную медкомиссию...

— Недостаточно того, что тебя на Сахалине обследовали?

— На самом деле, все это профанация. Когда я пришел в городской военкомат, там сидели две старушки, которые, по-моему, еле-еле видели. Хирург, к которому я подошел и сказал про свою проблему с коленом (у меня был рентген, там какое-то воспаление обнаружили), велел мне сесть, встать и сказал: "Все нормально, подходишь". Я говорил, что у меня есть заболевание — синдром Рейно, это когда конечности мерзнут. Сосуды сужаются на руках, руки начинают синеть, потом белеть, немеют, и ты пальцами ничего толком сделать не можешь. Некоторые с этим синдромом не служат, некоторые служат, по-разному. Врач на это ответил — если бы у тебя были язвы на руках, тебя бы не взяли, а так иди. В общем, врачи очень условно осматривают тебя, видят в тебе уклониста. Потом в областном военкомате, на решающей финальной комиссии я уже просто ничего не говорил и просил поставить мне категорию "А" (годен без ограничений). Но оказалось, что у меня в карте какие-то записи, которые этого сделать не позволяют.

Я о чем хочу сказать. Никаких там обследований. Это такой поток, и все на тебя смотрят, как на мясо. То же самое происходит в части, когда ты прибываешь. Я буду говорить только про Князе-Волконское, где я служил, потому что армия — это такая вещь, везде по-разному. Строят вас, 90 человек, вновь прибывших, смотрят мельком на каждого — годен. Лишаев нету, коростами не покрыты, все нормально. Дальше происходит тестирование. В зависимости от этих тестов определяют, в каком роде войск ты будешь служить. Мы с товарищем очень хотели в разведку попасть, мы знали, что там есть разведка. Сидели рядом, писали одно и то же, рисунки рисовали. А нас отправили в связь. Я так понимаю, там на эти тесты очень поверхностно смотрят, никому до этого дела на самом деле нет. Учеба у нас была с января по апрель. Она оказалось достаточно условной.

— Как медосмотр?

— Да. Когда нам сказали, что мы попадаем в связь, добавили, что там делать особо ничего не надо. Ну, мы не для этого в армию пришли, чтобы ничего не делать. У нас был еще какой-то интерес поначалу. Попадаем мы в учебку по связи, ждем начала занятий. После нового года они начались. У каждого взвода командир офицер, и еще контрактник есть, который является заместителем командира взвода, — это те, кто тебя обучает. Сначала, первые несколько дней или недель, командир с нами знакомился, объяснял, что мы будем делать. Казалось, что будет что-то интересное. Что получилось по факту. В нашем учебном корпусе был косметический ремонт, парты, стулья, плакаты с тактико-техническими характеристиками радиостанций. Нам показали ключи — мы же связисты, азбука Морзе, все такое. Но все начало упираться в то, что мы изучаем только теорию. Нам показывали картинку с радиостанцией и пытались объяснить, как с ней работать. Вот, говорят, листок, где все расписано. Ты смотришь на это и даже не понимаешь, какая разница между Р-111, или Р-123, или Р-130. Это всего лишь цифры, а в чем суть? Ты же на гражданке не можешь этого знать, и для тебя это так и остается тайной за семью печатями. Как и для всех остальных 30 человек из твоего взвода. А учебная рота 150 человек. Причем, до начала учебного периода набрали не всех. Это примерно как в школу некоторых первоклассников позвали не в сентябре, а в декабре. Я к началу занятий успел, но часть ребят не успела. Казалось бы, ну, ладно давайте интенсивно готовиться. Но наш офицер постоянно был то в учебном отпуске, то в командировке. Его замещали контрактник-сержант и срочник-младший сержант. Последний знал по специальности немногим больше нас. Сержант лишь создавал видимость, что он что-то знает, хотя уже мужчина взрослый, около 30 лет. Когда все же был наш офицер, я спрашивал, а если что-то сломается в радиостанции, как починить. Он отвечал, что меня это не должно беспокоить. Потом я понял, что если солдату лишний раз вопрос задать, то можно стать виноватым во всем.

Нам показали машину, на которой мы должны были работать. Вначале ее нужно развернуть, поднять антенны, подготовиться к связи. Представьте, что вам говорят — вот компьютер, только он не включен в сеть. Представьте, что вы нажимаете на кнопку... Вы вроде видите компьютер и даже почти с ним работаете, но на самом деле ничего не происходит. Мы ни разу за весь учебный период не включали радиостанцию, ни разу не выходили на связь. Должность у меня по окончании учебки была — начальник радиостанции. То есть, у меня в подчинении должно быть еще несколько человек, я должен уметь организовать работу, требования-то в случае реальных военных действий серьезные, нельзя выдать государственную тайну. А я ничего этого не узнал, кроме того, что меня заставили вызубрить. Я человек неглупый, но даже отличить разные радиостанции друг от друга тогда не смог бы. При желании то, что мы изучали в учебке, можно освоить за неделю или две. Большинство офицеров ноют, что солдаты служат всего год. Вот если бы два, тогда да, можно было подготовить хорошего солдата. Но при интенсивной подготовке можно это сделать и за год, если рационально использовать время.

— Что тебя больше всего поразило в армии?

— Многое. Первое удивление было еще на пересыльном пункте на Сахалине, когда мы ждали парома. Уже выпал снег, и я по утрам ходил подтягиваться. Я привык заниматься физкультурой. Первый раз вышел, подтянулся, на меня нормально посмотрели. В следующий раз — ты, говорят, больше на турник не ходи. Почему? Потому что начальник пересыльного пункта запрещает. Там, видите ли, следы остаются. Понимаете? Вот я уже почти солдат, но мне не разрешают подтягиваться на турнике. Я тогда подумал, странно, но, может быть, это только здесь такие странности.

Когда мы попадаем в Князе-Волконское в учебную мотострелковую роту — мы там на пересылке были три дня — там стоят тренажеры, штанга, еще что-то. Мы загорелись. Меня когда отправляли из дома, сказали, чтобы вернулся окрепшим. Но выясняется, что старослужащие не разрешают там заниматься, объясняя это тем, что когда мы на их месте окажемся, тогда и будем это делать. Вообще тупость какая-то. Причем, глядя на этих дембелей, было видно, что и сами они не очень-то там занимались. Некоторые были просто задохлики. Но нас ограничивали.

— А ты не пытался спорить?

— Поначалу пытался, но в армии, пока ты новобранец, твое мнение, особенно в учебке, самое последнее и никого не волнует. В учебной роте связи вообще не оказалось спортивного уголка. Единственное, что было спортивное, — это костюмы, которые надевать было нельзя. Однажды решили провести мини-соревнование по гиревому спорту. Я в школе гирями немного занимался. Они притащили две гири, два дня мы готовились, выступили. Я говорю, у нас есть парни, которым это интересно, оставьте нам гири, мы будем заниматься. Нет, говорят, их негде хранить. Две гири — негде хранить. Это вот сейчас кажется смешно, а тогда это было... Ты наталкиваешься на такую стену непонимания, всем просто наплевать. Сказали, негде хранить — значит, негде, не обсуждается. Вся физподготовка, которая там проходила, заключалась в том, чтобы отжиматься, приседать и делать так называемое "полтора" — это когда ты с полусогнутыми ногами сидишь на корточках или в упоре лежа не до конца опускаешься. Статическое напряжение. Вот наши главные тренажеры. Занятия по физподготовке были нечасто, и это офицеров не беспокоило.

У нас была ситуация, когда двое парней перед отбоем пошли отжиматься, кто больше. Когда это увидел младший сержант, он построил весь взвод и заставил всех отжиматься. Типа, если хотите заниматься спортом, занимайтесь все. И это коллективное наказание отбило все желание.

— Этих ребят не побили?

— Нет. Вообще в учебке почти не бьют.

— Почти?

— Для мужского коллектива там вообще очень мало били. Можно было нарваться на оплеуху, но это нормально.

— От кого оплеуху?

— Ну, парнишка у нас вышел с рассечением на лбу от офицера, который был пьяный. Старшина давал оплеухи. Но это было несерьезно, скорее, в воспитательных целях. Младший сержант тоже позволял себе, но несильно. Не было такого, что построили 20 солдат и их пинают, унижают.

— Тем не менее, это рукоприкладство.

— Я поначалу тоже так думал, а потом понял, что без этого, наверное, не обойтись. Я вижу два варианта: либо все будет на юридической основе, по уставу, либо на авторитете, который может быть заслужен, в том числе, и силой. Во втором случае все решается быстрее и сразу на месте. Есть так называемые уставные части, но о них по-разному отзываются. За оскорбление одного военнослужащего другим — статья, за неуставные отношения — статья. В общем, или ты дашь человеку оплеуху, и он поймет, или придется рассусоливать, кучу бумаг писать, терять время, а виновного потом ждет военно-следственный отдел, военная прокуратура. И что с ним будет? Может, его посадят даже. Это разные способы поддержания дисциплины. К тому, который был у нас, я, собственного говоря, нормально относился.

— Тебе не доставалось?

— Доставалось. Пока ты новобранец, первые месяц-полтора будут трения. Ты бесправный, тебя еще никто не знает. Получается как — около 12 наиболее хорошо подготовленных в учебной роте старослужащих остаются на сержантской должности, чтобы готовить новичков из нового призыва. Но по факту стараются оставить тех, кто может навести порядок, кто физически сильнее, у кого с головой в порядке и кто может сходить в наряды. И от них ты иногда выхватываешь.

— Так за что конкретно ты выхватил?

— Ничего серьезного, вошел без разрешения в дверь. Дело в том, что я был не очень молчаливый, я высказывал, если мне что-то не нравилось, во всеуслышание. Говорю — мне не нравится, что после подъема нам не дают возможность сходить в туалет. Вначале мы должны заправить кровати, потом убраться в расположении, а потом уже нет времени, пора идти на завтрак. То есть, из 150 человек может быть 30 успели проскочить, а остальные терпят. Если после завтрака успеют сходить, то хорошо. Обычно об этом не говорят, но в армии привыкаешь ходить очень редко в туалет. Серьезно. Там ночью люди специально встают, чтобы это сделать. Или перед подъемом просыпаются. Это в учебке у нас так было. Я высказывал свое мнение насчет этого и насчет того, что мы даже руки не можем помыть перед едой, как свиньи. А получилось так, что в эти дни один сержант стал меня задевать: какие-то шутки неуместные, еще что-то. И была такая ситуация напряженная, он сделал мне замечание, что я с кем-то разговаривал, было видно, что он хочет мне врезать, но видит по мне, что я стоять не буду, тоже в лоб дам. Он говорит, упор лежа принять. Я принимаю. Он спрашивает, удобно стоять? Вот, мол, теперь поговори. И я начал говорить все, что мне не нравится, насчет гигиены. Тогда меня поддержали товарищи, военнослужащие. А на следующий день где-то кто-то дизентерией заболел, не в нашей роте. И нам стали давать гель для дезинфекции. Прием пищи — триста рук выставлены, всем накапали на ладони, все вроде хорошо.

— Давай вернемся к учебе. По окончании курса вы сдавали экзамены? И как это происходило, если вас учили спустя рукава?

— Когда мы сдавали экзамен по физподготовке, я подтянулся больше всех. Видимо, потому, что на гражданке занимался, да и то не скажу, что много подтянулся — 14 раз, чуть-чуть совсем. Я был самый старший в своем взводе. Мои сержанты подтянулись по одному-два раза, многие пацаны тоже. Мало людей, которые в нормальной форме были. А ведь учебный период окончен, мы по идее должны быть готовыми специалистами, в том числе физически готовыми. Но сначала нас проверяли по другим предметам, приезжала комиссия. Мы же там много чего должны были уметь. Вообще, согласно программе, которую мы "проходили", мы вообще должны были быть чуть ли не коммандос. Марш-броски, различные занятия, разведподготовка... Умение читать топографическую карту, пользоваться компасом, делать укрытия, маскироваться... По факту ничего этого не было, все ограничивалось тем, что нам читали конспекты в лучшем случае. Еще немного расскажу про нашу учебу. Мы приходили в учебный корпус, где ничего толком не было, но главное — он не отапливался. Это в Хабаровске, где ты замерзаешь, пока идешь из казармы в столовую. Я нос отморозил, пока в столовую шел. И после развода, с 9 до 13 часов, мы сидели в этом неотапливаемом помещении. Офицер должен был с нами проводить занятия, но он, как правило, где-то шарахался, и занятия проводил сержант-контрактник, я уже говорил. Но он тоже где-то пропадал, так что с нами был младший сержант, срочник. Какой интерес у срочника заниматься с этим, как говорится в армии, стадом? Он начинает спать на стуле, солдаты делают то же самое. То есть, с 9 до 13 мы при этой нулевой или минусовой даже температуре спали. Очень много пневмоний было. Дошло до того, что медики пытались немножко это скрывать, писали "бронхит" или еще что-то. Чтобы офицерам не доставалось за это.

— У тебя тоже была пневмония, ты говорил.

— Она началась позже. Дошло до того, что в нашем учебном взводе здоровых осталось 10 человек, остальные 20 лежали в госпитале. И все потому, что мы сидели в этом холодном помещении.

— Пожаловаться было некому?

— Нет, в армии есть кому пожаловаться. Тебе когда военный билет дают, на обратной стороне написаны телефоны прокуратуры, еще чего-то. Но. Я вот думал, с чем это можно сравнить. Может быть, с женой, которую бьет муж периодически, но в целом они друг друга любят? И она поэтому не сообщает в полицию. Ты живешь среди этих людей, тебе с ними еще общаться. И вообще, там это не поддерживается, не принято. Считается, что это немужской поступок. Можно понять, когда над тобой издеваются, тебя физически унижают, когда крайняя ситуация. А когда все сидят, терпят, а ты тут пошел и пожаловался... Да и на кого жаловаться, кто крайний в этом? К нам ведь приезжали проверяющие в этот учебный корпус, и подполковник какой-то заходил. Что самое смешное — мы сидим в учебном классе, спим, стук в дверь. Заходит офицер и говорит нашему сержанту, что сейчас будет проверяющий, давайте, проявляйте активность. Все дружно создают видимость, достают тетради, ручки, начинают писать. Заходит этот проверяющий, посмотрел со знанием дела — ну да, молодцы, занимайтесь. Я не знаю, он что, идиот что ли? Все же все понимают. Если ты зашел — ну, спроси ты у любого солдата, что он изучает, на каком уровне подготовки находится. Это не составит труда, но ведь это же тогда что? Это же проблема. Что мы тогда делаем тут, в этой холодной коробке, если не учимся? И все закрывают глаза. Это круговая порука. Все друг друга прикрывают, все боятся что-то сказать.

— Расскажи о быте. Как кормят?

— В принципе, ничего сверхневыносимого там нет. В учебке кормили плохо. Есть поговорка — чем больше столовая, тем хуже кормят.

— Плохо — это как?

— Это когда гороховый суп самый любимый, потому что у него есть вкус гороха, хотя в нем, может, одна картофелина плавает. К этому тоже привыкаешь, но просто постоянно есть хочется. Там все очень хотят сладкого. Хлеба побольше едят. Мне кажется, что там в столовых очень много крадут. Солдат разве заметит, сколько ему там недодали? У всех спрашивают, какая тебе положена норма? Каждый говорит — столько-то граммов. Но по большому счету, что толку от того, что ты знаешь? Это ничего не меняет. Куда ты с этим пойдешь? Позвонишь в комитет солдатских матерей и скажешь, что тебе тут 50 граммов масла недодали? Ну, это же несерьезно. Что это за мужчина, который пожаловался, приехала мама к нему... Несерьезно. Что еще? Кормили вроде постоянно, но еда, бикус этот из кислой капусты — дрянь такая. Рыбу давали, камбалу, навагу, но даже голодные солдаты ее не ели. Она была вонючая и очень невкусная. Когда меня перевели на Сахалин, здесь очень вкусно кормили, желание сладкого пропало. Приходил на обед и наедался. Но тут столовая была маленькая, что еще раз подтверждает. Я в нескольких столовых здесь питался, везде хорошо было. Говорят, вроде в Аниве плохо кормят, хотя ребята, которые туда перевелись, тоже не жаловались.

— Какая у вас была одежда?

— Вот! Проблема в том, что у солдата всего одна форма одежды, нет сменного комплекта. Он должен быть, по идее, но его нет. Все бы ничего, но однажды мы ходили на лыжах. Всего пару раз это было, я один раз сходил. У нас было огромное желание побегать, потому что давно не занимались ничем физически, это хоть какое-то разнообразие. Ну, мы побегали и все промокли, вспотели в бушлатах, а потом пешком возвращались до части, нас и продуло. Я слег с гайморитом, в больницу попал буквально на следующий день.

— А в больнице как?

— Собственно, я не думал, что у меня гайморит. Просто болела голова, я не обращал внимания. У меня еще зуб сломался, я хотел его починить. Пришел, а они говорят — только с острой болью примем. Я говорю, а если у меня зуб выпадет, что мне делать? Давайте, я вам заплачу. Нет, говорят, нам не надо, ты на нас в прокуратуру напишешь. И получается тупик: тебе и так помощь не оказывают, а если ты пойдешь другим путем, то создаешь опасную ситуацию. Это твои, говорят, проблемы, нужно было на гражданке заниматься зубами. Я с этим согласен, конечно. Но как насчет помощи? В общем, я пошел заодно к терапевту, у меня лоб болел. Отвезли на снимок, и выяснилось, что гайморит, нужно прокалывать нос. Положили в военный госпиталь в Хабаровске, там все было на высоком уровне. Но я хочу еще рассказать о быте. О самом главном биче армии — о бирках!

Это такие бумажки, на которых написаны имя и фамилия или там звание. Это полнейший идиотизм, с которым нужно что-то делать. По-моему, все военные рехнулись насчет бирок. Я не знаю, это просто... Они точно сумасшедшие. Эти бирки — они на них почти молятся. Там даже есть поговорка "Солдат без бирки — что баба без дырки". Очень грубо звучит, но вот так. Когда мы прибываем в часть, чтобы нас якобы не украли или еще для чего-то, каждому нужно на бушлате бирку пришить со своей фамилией. Тебе распечатывают бумажку, обклеивают зеленым скотчем. Я думаю, производители зеленого скотча только за счет министерства обороны поднимают очень серьезные деньги.

— Это очень смешно.

— Это смешно, но зеленый скотч в армии закупают, наверное, тоннами. Причем, закупают за свои деньги же. Все, ты пришил эту бирку, а тебе говорят — нужно было ее пришить на несколько клеточек левее или выше. Ты думаешь, ну, ладно, фиг с ним. Перешиваешь. Потом, дня через три, тебе говорят — бирка должна быть не здесь вообще, а на рукаве. Ладно, снова перешиваешь. Потом приезжает какой-то проверяющий и говорит — все у вас хорошо, но вот бирки, на них шрифт не такой. И все 150 человек снова начинают эти бирки переделывать. Солдаты с ниткой и иголкой обращаются, наверное, лучше, чем многие девушки. А еще в армии погоны раньше были на груди и на левом рукаве. Потом, когда сменился министр (незадолго до моего призыва), он вернул обратно погоны на плечах. Как это все делается? Это перешивается! По всей стране сидят солдаты и шьют в срочном порядке. У нас был парнишка, который умел пользоваться швейной машинкой. Так он и еще один парень трое суток не спали. Сержанты, офицеры, старшины, даже командир батальона приходили и приносили им свою форму, чтобы те перешили. Мне казалось, это какой-то дурдом, просто все с ума сошли. Так бирки же не только на одежде должны быть, а еще на тумбочках — ответственный за тумбочку рядовой такой-то, на кроватях, на шкафах, на зеркалах в туалете. Я где-то видел даже на ершиках! Это идиотизм, по-другому не назовешь. Солдаты должны все это разрезать, склеить, сделать. И обязательно потом говорят — должно быть не здесь, а вот здесь, я с этим сталкивался, нам приходилось переделывать. А когда это делать? Мы же в учебном корпусе с утра, потом на обед идем, потом занимаемся боевой подготовкой. Вот и получается, что когда звучит команда отбой, солдаты, как тараканы, начинают шевелиться. Многие шныряют, что-то клеят, шьют.

Еще у нас была история с подматрасниками. Это такая клеенка под матрасом, у нее должно быть шесть резинок. Само собой, когда нас распределили, где кто будет спать, никто о них даже не подозревал. Потом нам говорят — вот на такой штуке должно быть шесть резинок. Все проверили, у многих не хватало. Давайте, нужно, чтобы все резинки были на месте. И все ищут эти резинки! Вот где взять солдату резинку? Ее нужно родить. В армии это ответ на все вопросы. Спрашиваешь старшину: "Где взять?" А он: "Берешь полотенце, тазик с теплой водой — и рожаешь". Это не только в одной части, это везде распространено. Ищи, где хочешь. У кого-нибудь с бушлата отрежь или еще что-нибудь. Это не имеет значения. Ну, хорошо, первый раз мы эту проблему решили, мы пришили все резинки.

— Где вы их взяли-то?

— Родили. Потом, дня через четыре выясняется, что все резинки должны быть белые. Ну, тут уже просто столько рожающих не нашлось, и нам дали моток белой резинки, советской, как на трусах. Мы их пришили, ходим довольные. Что выясняется дальше, через несколько дней. Нитки должны быть черные! Всем сначала было по барабану, какими нитками пришить, а теперь вдруг стало важно. Начали перешивать черными нитками. Я не шучу, это на самом деле было. А еще чуть позже нам говорят — нитки должны быть белые!

— Саш, ну, что это такое? Как такой бред вообще может происходить? Это делается, чтобы солдат хоть чем-то занимался, неважно, чем?

— Нет, это им какая-то новая команда вечно приходит сверху, я так понял.

— А что изменится в жизни солдата от того, какими нитками будет пришит подматрасник, который даже не видит никто?

— Я не знаю, честно. Но вот поступила команда — изволь выполнять. Да фиг бы с ними, с этими резинками, если бы мы днем их перешивали, а не ночью, после отбоя. Эта история с подматрасниками меня вообще шокировала тогда. Потом, по-моему, что-то еще раз с ними было, я уже даже и не помню. Но я запомнил, что подматрасники — это полная труба. Это было в учебке. Я приехал служить, я рвался, думал, буду специалистом, вернусь красивым, здоровенным...

— А тут резинки.

— А тут резинки, да. И ничего с этим поделать нельзя. Там у нас были ребята с высшим образованием, которые служили в полиции уже, у кого-то командировки даже в Чечню были. Один из них уволился, в армию попал. Говорил, что рассчитывал на какое-то специальное подразделение, а его забросили сюда. И что он делает? Ради чего? В общем, такая дурацкая ситуация.

— То есть, армейский идиотизм, как бы грубо это ни звучало, не преувеличен?

— Думаю, везде в разной степени, но в целом нет. Как-то раз приехал к нам проверяющий — то ли майор, то ли подполковник — и сказал, что у нас полотенце ножное сложено неправильно. Оно было втрое сложено, а должно быть вдвое, оказывается. Никто об этом не думал, но пришлось задуматься. У каждого солдата есть два полотенца: лицевое и ножное. По факту все пользуются только одним — лицевым, потому что ножное и в Хабаровске, и на Сахалине выдают какое-то грязное, все в пятнах. Но это никого не волнует. Полотенце просто должно быть у этой кровати, как элемент.

— По фэн-шую?

— Точно. Там у кровати перегородки металлические, и как раз оно, сложенное втрое, висит. Но нет. Приехал проверяющий и начал отчитывать кого-то из нашего офицерского состава — вы что, приказ номер такой-то не слышали что ли? Тот говорит, что не слышал. Полотенце должно быть сложено вдвое! Вот он прошелся, этот проверяющий, его все устроило, но полотенце сложено не вдвое. Все 150 тараканов зашевелились и начали перевешивать полотенца. Получилось неудобно и никому не надо, но так должно быть. Все.

— Это потрясающе.

— Да уж. Есть еще одна история, не такая веселая, как хотелось бы, — про карточки. Солдатам на пересыльном пункте дают карточку, на которую ему перечисляют зарплату 2 тысячи рублей в месяц. Банк "ВТБ-24". Есть несколько очень важных нюансов. Первый — на карточке есть номер, используя который можно делать покупки в интернете, даже не зная, по-моему, пин-кода. То есть, просто увидел ты эту карточку у товарища, номер переписал, можешь пользоваться ей.

— Были такие случаи?

— На самом деле, все гораздо серьезнее. В каждой роте по-любому должен быть "хакер" — человек, который возится с компьютерами, и "писарь" — который пишет все. Сначала это были старослужащие, потом взяли молодых солдат. Ну и вот, они в канцелярии, допустим, сидят. А при поступлении в учебку у нас изъяли военные билеты и карточки. Можно это было делать или нельзя, я не знаю, никого не хочу обвинять. Может, у них был доступ к нашим картам, может, не было, но суть в том, что в принципе это не так уж сложно. Я знаю случай, когда на карте у солдата, вернувшегося домой, было около 300-400 тысяч рублей. А максимум за год человек в армии может 24 тысячи получить. Особенно важен момент пересылки, когда в роту приезжают молодые люди, через некоторое время их отправляют к месту службы. Вот они сдали документы, и за это время есть возможность переписать все данные. Берешь блокнот. Нужно просто постараться и переписать человек 50. Потом ждешь момента, когда выдают зарплату и начинаешь совершать операции через телефон, Интернет. То есть, человек, даже не трогая твою карточку, деньги с твоего счета переводит на свой, а ты об этом не знаешь. Проблема в том, что тебе изначально дают карточку с изъяном. В армейских условиях это конкретный изъян, который дает возможность совершать преступления.

— Много было таких случаев у вас?

— Случаев много. Вот один пример я привел, когда человек заработал таким образом. У моих сослуживцев деньги пропадали. У меня ничего не пропало только по той причине, что я пин-код перепутал или что-то такое — короче, карточку я заблокировал. Потом меня возили в банк, дали другую карточку, а старую я всегда предъявлял по требованию, при сдаче документов. Моя, нормальная карта, всегда была при мне, никто о ней не знал. А у остальных приходит зарплата, раз — тысячу сняли. Звонит человек в банк и узнает, что 300 рублей перевели на такой-то номер, 300 на такой-то... Я не вдавался в подробности, как действует эта схема, но суть в том, что денег солдат может спокойно лишиться. Солдатам, конечно, говорят, чтобы они не показывали никому эти цифры. Но зачем вообще такую карту дают, которую потом прятать нужно? Как я могу ее прятать, если я солдат? Мне сказали сдать — я и сдал. Это очень важный момент для тех, особенно кто будет идти в армию. Для прокуратуры тоже может быть интересно.

Кстати, интересный момент с прокуратурой. В армии над любым синяком просто трясутся. Доходит до абсурда. Я слышал о том, что в какой-то части играли в футбол, парень упал, сломал руку, футбол после этого запретили. С одной стороны, кажется правильно, предотвращение травматизма. Но с другой — это же футбол, бывают случаи. Так вот, про синяки. Проходят ежедневные вечерние осмотры. Местами они формальные, местами нет, вот в учебке нас пристально осматривали. Если у тебя нашли синяк, будешь писать объяснительную. По ним все просто ударяются. Солдат вынужден писать кучу объяснительных. "Я получил синяк, когда делал то-то и то-то и ударился об стол. Это могут подтвердить такой-то и такой-то". Прокуратура может до каждого синяка докопаться. К синякам такое внимание, что все остальное просто не замечают. Может, я просто не знаю, как работает наша военная прокуратура, но я был свидетелем того, как офицер, который работал на складе в Князе-Волконском, брал несколько солдат с собой, ездил на склад в Хабаровск, получал там вещи и привозил их в часть. Например, рукавицы теплые, которые нам, солдатам, не давали. Ящик таких рукавиц он отложил, вместо них велел солдатам достать из какой-то машины старые, покрывшиеся плесенью рукавицы, немножко их подсушил и выдал за новые. Потом он их спишет, скорее всего, а новые продаст. Почему на это не смотрят, а только на синяки? Да, у людей могут быть синяки. В мужском коллективе конфликты неизбежны. В детском саду, в школе мальчишки дерутся. Одно дело не доводить до крайностей, когда человеку сломали челюсть. А когда кто-то кого-то стукнул — ну да, бывает. Так вы лучше посмотрите на серьезные преступления в армии. Кто-то технику разобрал. Кто-то ворует. Я не слышал, чтобы за это наказывали. Даже если почитать решения суда, которые часто вывешивают в военных частях на всеобщее обозрение — что там за случаи? Назначить наказание в виде лишения свободы на столько-то лет солдату, который допустил неуставные взаимоотношения, у соседа телефон украл, вымогал деньги... А то, что офицеры делают, остается безнаказанным. Малозаметным. Возвращаясь к синякам. Когда я на Сахалине оказался, стал работать уже с техникой — ну, это металлическая машина, с нее спрыгнул неудачно, вот и синяк. Приходилось объясняться. Это лишнее, как и бирки.

— Как делятся люди в армии, по какому принципу? Ты говорил про хакеров, писарей. Кто еще есть?

— Есть определенная иерархия у солдат, на которую офицеры по большей части закрывают глаза. Вот есть наряд по казарме, нужно убраться в помещении. В том числе в туалете. Я думаю, что не один человек за все время существования армии покончил с собой из-за этих туалетов. Потому что — так было в Хабаросквом крае, на Сахалине и, думаю, везде — туалеты моют конкретные люди. Всего таких людей во взводе, допустим, пятеро из тридцати.

— Кто их выбирает?

— Это происходит методом отбора естественного... Физического. Кто слабее физически или морально, тот и моет. В учебке мог выбрать сержант, но в основном выбирает коллектив.

— По идее они должны меняться?

— По идее. Но. В армии мыть туалет — дело позорное. Тот, кто пошел на туалет, будет на нем до конца службы. Вот как туда отобрать людей? Ведь каждый понимает, чем это грозит для его солдатской репутации.

— С другой стороны, кто-то должен мыть.

— И кто-то будет мыть. Находят слабого, говорят — ты пойдешь. Он говорит — не пойду. Его заставляют тогда. Таких называют очкотерами. В принципе, при желании можно любого туда загнать.

— Почему нельзя по-честному — день ты, день я? Бросить жребий в конце концов.

— Потому что есть люди, которые думают, что они чем-то лучше других. Кто-то скажет, что ему жизненные принципы не позволяют это делать. Такое часто слышится. Дома они это делают нормально, а тут, за кем-то, стремно и позорно. Но кого-нибудь могут загнать в любом случае. Берут и окунают головой в унитаз. И все, человек убирается. Казалось бы, что все это дико, варварски. Но проблема-то в чем? Мы когда уже закончили учебку, пересылка была, появляешься в новом коллективе, и первым делом задают вопросы, есть ли у нас красные и сколько очкотеров. Красные — это те, кто может донос написать, нажаловаться. Такие ярлыки вешают в частях по всей стране, это система. И это, наверное, недосмотр. У прокурорских проверок какой-то другой должен быть подход, не просто требовать отчета за каждый синяк. И еще, мне кажется, нужно пытаться сплотить коллектив. Выход есть — у моего знакомого в батальоне армейской милиции уборщицу нанимали. Вспоминаются слова из "Собачьего сердца" — "Разруха не в клозетах, а в головах". В учебке в Хабаровске, там есть период, когда контрактники приезжают, у них есть так называемая школа выживания. Там есть женщины, но больше мужчин. Это люди, которые поступают служить по контракту, но не на офицерскую должность: прапорщики, старшины, сержанты... Они были в соседней казарме, приходили к нам и спрашивали, есть ли у нас очкотеры. Это о чем говорит? О том, что люди, которые будут контрактниками, сами в этой системе, у них у самих эта дележка идет. У тех, кто отслужил срочку. Они принимают и сохраняют такие условия игры. Это большая проблема в армии.

— Какое отношение к очкотерам?

— Разное. Они же нужны.

— Их шпыняют?

— Необязательно. Это уже зависит от коллектива. Могут нормально с ними общаться, просто понимая, что они попали на такую обязанность. Но могут и пренебрежительно относиться. Я думаю, это все оттого, что солдаты ничем не сплочены. Каждый сам за себя, а все молодые, горячие. Я общался с парнем, который говорил, что у них никто никого не унижал на этой почве. Это была уставная часть, а много же неуставных, где, если ты моешь туалет, — это клеймо, позор. Но говорить, что офицеры не дорабатывают... Можно, конечно, всю вину сбросить на офицеров, но дело в том, что на них повесили очень много бумажной работы. Отчеты, заполнение журналов, сумасшествие какое-то. Мне в учебке довелось побыть писарем. Я писал конспекты, которые должен был писать офицер. За это с меня снималась часть обязанностей. Мне очень не хотелось попадать в наряды и бить кому-то морду только для того, чтобы не идти мыть туалет. Мне самому бы не пришлось его мыть, у меня уже возраст был такой, что ко мне уважительно относились. У меня даже там было прозвище Старый. Некоторые офицеры были моложе меня. В этом не было проблемы. Но мне не хотелось кого-то заставлять. И я был писарем, меня это устраивало, в принципе. Хотя умом-то я понимаю, что вся эта история с туалетами — такой бред. Это все на год. Через год тебе будет по барабану, кто там туалеты мыл...

— А для того, кто мыл, это может быть психологическая травма на всю жизнь.

— Может, я согласен. Но в целом остальным будет уже наплевать, что он там делал, они и вспоминать не будут. Так вот, я был писарем. Офицеры — вдумайся — должны от руки писать конспекты по занятиям. Каждый день. Это по четыре-шесть конспектов. Писать там прилично.Чтобы проверяющий пришел и сказал — о, от руки написано, все хорошо. Это идиотизм крайний. Занятие у нас, допустим, идет час, а по конспекту один только марш-бросок столько длится, а кроме него все остальное должно быть. Я думаю, это для того, чтобы офицеры не скачивали из Интернета, а якобы готовились. Но они не готовятся. За них писари пишут конспекты по ночам. И приходят проверяющие, и от этих проверяющих писарей прячут. Кто-то стучит — сразу везде свет вырубают, все нормально, все спят.

— И ты все время писал по ночам?

 — Приходилось. Тяжело было сначала, бывало, что спал по несколько часов всего, но потом втянулся и нормально справлялся. Дело в чем. Ведь проверяющие обо всем прекрасно знают. Знают, что есть писари, и командир батальона знает в учебке. Он знает, что у них половина радиостанций не работает, что их в музее пора хранить. Все обо всем прекрасно знают, но молчат. Приезжает проверяющий — у офицеров язык в одном месте оказывается, они не говорят, что у них техники нет, не работает. Не могут сказать, боятся. Потому что дальше, наверное, начнется какое-то разбирательство, я не знаю. Вот пример: мы попали сюда, на Сахалин, по идее, нас в части ждут как подготовленных солдат, но все уже знают, что мы нифига не подготовлены.

— То есть это такая игра, в которой все стороны принимают одни условия?

 — Да, армия — это игра, в которой все на все закрывают глаза. И получается, что нас нужно заново обучать, потому что мы ничего не умеем. Единицы что-то соображают. Это как если бы к вам приехала группа врачей, и только некоторые из них понимали, о чем идет речь, а им нужно лечить. И что делать? Проблема. Но почему офицеры молчат о том, что к ним приходят некачественные кадры? Почему не пишут жалобы? В учебке, когда мы сдавали экзамены, я сам себе оценки ставил. Там все было уже договорено. Все друг друга знают. Физподготовку только мы сдавали по-честному. А как ты ее нормально сдашь, если ты полгода ничем не занимался? Только здесь, на Сахалине, мы впервые увидели рабочую технику. Конечно, у нас глаза загорелись, появилась возможность чуть-чуть подготовиться. Но опять проблема — офицеры все заняты, на них висят их должностные обязанности, и плюс постоянные проверки.

 — Расскажи о проверках.

— Мы только приехали из учебки и ждали министра обороны. Приезжает подполковник или полковник какой-то, посмотреть, как мы готовимся к визиту министра. Это как если бы президент приехал в город, все так же суетятся, может, даже сильнее. И вот подполковник или полковник говорит — завтра на месте вот этой курилки должна быть зеленая поляна.

 — Это в какой конкретно части?

 — В Большой Елани. Значит, поляна. Что делают солдаты? Команда есть команда. Помещение курилки перенесли и пошли копать дерн. Это было сумасшествие. В чем таскать? На руках. Неделю или полторы его таскали. Некоторые парни до двух ночи копали. Там речка поблизости была, вокруг нее поля.

 — Такая большая площадь курилки была?

 — Нет, просто дерн тяжелый и людей не так много было. Мы там потом красили, копали, убирали что-то постоянно, штукатурили. В армии люди с руками — маляр, плотник — на вес золота. Потому что там нужно очень много сделать. От офицеров требуют, чтобы все это было исполнено, то есть, отвлекают от их прямых обязанностей. Да, извините, фиг с ним, что у вас бордюр кривой, зато у вас танк полностью готов к бою и танкист умеет на этом танке работать! Может, у вас часть не ухоженная, но пускай солдаты будут подготовлены. Приоритеты расставлены неправильно. Главное для них, чтобы министр обороны посмотрел, что все зелено и красиво. Ладно, дерн этот постелили, трава зеленая, даже поливали ее чуть-чуть. Министр не приехал. Где курить? Все по привычке пошли на это же место и весь дерн вытоптали. Эта история повторилась месяца через четыре. Где-то в конце мая мы этим занимались, а потом уже, когда солдаты пришли из той же учебки, они тоже дерн копали для этого места. Вот так. Еще, когда к приезду министра обороны готовились, покрасили по одному образцу техники, выставили все это напоказ. Ну и что? Это же не показатель подготовленности солдат. Организуйте учения, выезд на полигон, посмотрите, что мы умеем, а что не умеем.

— Кстати, насчет учений, на которые приезжал Путин. Ты же как раз в это время служил. Попал на них?

— Да. Не берусь судить с точки зрения командного состава, может быть, в целом стратегические задачи были выполнены. Но если смотреть на организацию быта... Возвращаемся к тому, что в армии нужно "рожать". Там нет такого понятия "украли". Просто кто-то, культурно выражаясь, потерял, а кто-то родил. Офицеры это сами принимают. У нас был случай, у офицера пропали ключи гаечные, которые он сам купил, он говорит — ну что поделать, кто-то, видимо, родил. Потом он нашел их все-таки.

 — Мне кажется, это можно бесконечно слушать.

 — Да, и еще важный момент. Все, наверное, знают о сухпайке. Классная вещь. Но это не то, чем должны питаться солдаты постоянно. Когда мы выехали на полигон, долгое время солдат кормили сухпайками. Там не были организованы полевые кухни. Там даже не было бани. А все это должно было быть. Поставили баню только для вида, для проверяющих, а по факту солдат возили в баню в часть. Представим, что это боевые условия. Может, тогда спохватятся и установят баню, но эти бытовые вещи в целом не отработаны. А что такое вши в армии? Организация из мелочей состоит. Поэтому баня, питание — все это важно. Чтобы ты мог потом выполнять боевые задачи адекватно.

 — Гастрита не было после такого питания?

 — Нет, у меня только гайморит был и пневмония. Когда отправляли на Сахалин, я где-то подморозился, а в больничку сразу не пошел. Вот, кстати, еще одно армейское понятие — калечи, с ударением на первый слог. Это люди, которые гасятся по госпиталям, избегают нормальной службы. Не очень хорошо к таким относятся. И, собственно говоря, не хотелось идти к врачу, жаловаться. Я так месяц ходил, кашлял, пока мне не стало совсем плохо. Вышел на зарядку, пробежал немного, голова закружилась — ну все, думаю, пора уже. Недельки две меня полечили. Причем, в качестве диагноза был записан бронхит. Ну и ладно, может быть, был бронхит. Это неважно уже.

 — Ты говорил про полигон.

 — Да, мне все-таки довелось поработать на технике, разобраться в ней. Но таких, как я, немного было. Да и то, по сравнению со своими сослуживцами я вроде хорошо разбирался в связи, но по сравнению с той программой, которую я должен был освоить, согласно учебному плану, я вообще был никакой. Полгода в учебке я потратил зря. Меня там только дисциплине обучили: стоять смирно, ходить вот так. Самое смешное, что офицеров тоже в этих училищах готовят так, что они могут и не знать, как пользоваться этой техникой. Например, нас с товарищем отправили чинить радиостанцию. Мы все сделали, там ничего сложного не оказалось. А солдат, который там в карауле находился, удивился, что мы все сделали. Сказал, что до нас офицеры пытались починить, но не смогли. О чем это говорит? О том, что некоторые офицеры не на уровне находятся. В связи с чем? Не знаю. Мне кажется, в армии очень многие боятся признавать, что у них есть проблемы. Что техника старая, ее нужно менять. Но, я повторяю мысль, нельзя винить в этом одних офицеров. От них требуют многого, а средства на это не выделяют. Купить таблички какие-нибудь, швабры, ремонт провести в помещении... А где взять денег?

— Снова родить?

— Да, снова родить, и не говори. Был пример, когда должен был прийти подполковник-связист, который должен был нам лекцию прочитать, и на лекции был нужен проектор. Перед одним из наших офицеров поставили задачу, чтобы завтра проектор был. А где он его возьмет? Он обзвонил всех своих товарищей — нету. И он получился плохой, не выполнил задание, не обеспечил. Подполковник пришел и с укоризной отметил, что по идее, мол, планировалось, что будет проектор. Но откуда он возьмется? Министерство обороны не выделяло на него деньги. Офицер, получается, должен купить его на свои средства? Давайте тогда все для работы будем покупать оборудование за свои деньги. Это странно, но там никто на это не обращает внимание. Или офицерам некому пожаловаться, или они просто со всем уже смирились, но о проблемах умалчивается. Все в целом у нас хорошо. Точнее, нужно показать, что все хорошо. В то время как нужно быть, а не казаться.

— Про комитет солдатских матерей можешь что-нибудь сказать?

 — Напрямую я с ними в армии не сталкивался. Был у нас в учебке случай, когда парнишка попал обратно к себе на родину только потому, что просился через комитет солдатских матерей. Такой поступок расценивали не очень хорошо. Нужен ли этот комитет? Не знаю. Может быть, есть части, в которых действительно зверство происходит, и нужно вмешиваться.

— А межнациональные конфликты были?

— Кстати, интересно. Кавказцев в учебке у нас не было, а здесь, на Сахалине, были. В учебке на пересылке у нас много дагестанцев было. И самое интересное то, что если наши здесь ищут всякие способы откосить и покупают военные билеты, то те покупают возможность служить в армии.

— Зачем?

— Им нужен военный билет, чтобы нормально устроиться на работу. Кто-то платит тысяч по 30, по 50, чтобы отслужить. Серьезно. Я разговаривал не с одним из них. Да, говорят, пришлось купить права, диплом о высшем образовании и возможность служить в армии. Это распространено. А что касается национального вопроса, когда группа сформируется по национальному признаку, там могут быть проблемы. Один-два человека как правило острой ситуации не создают. Я знаю еще, что с тывинцами есть проблема. Они известны тем, что практически каждый из них носит с собой заточку.

— Защищаться?

— Ну да, наверное. Честно говоря, я не видел ни разу ни у кого из них заточки, но я и немного с тывинцами пересекался. Слышал о массовой драке между дагестанцами и тывинцами. Но напрямую с национальной проблемой не сталкивался. У нас в учебке старались сделать так, чтобы не было разброса, в основном там служили русские.

— Что тебе все-таки дала армия? Или время потеряно совсем впустую?

— На самом деле, я сейчас не жалею. Многие идут в армию, чтобы потом устроиться на работу, но мне этого не надо было. Мне хотелось романтики военной, побегать, пострелять. В итоге я пострелял там всего раза три из автомата, хотя стрельбы должны были быть гораздо чаще. Но это не страшно. Армия — очень интересный жизненный опыт. Очень. Я увидел, каким может быть общество в условиях, экстремальных для кого-то, на что люди могут пойти. Здесь же, на гражданке, мы все ходим в масках. Кого-то видим только по работе, знаем как специалиста, кого-то — только дома, в хороших условиях. У нас есть промежутки, когда мы друг от друга отдыхаем, все мирно, спокойно. А здесь ты живешь с человеком бок о бок целый год, видишь его минусы и плюсы, и никуда от этого не деться. Там сильно-то не поскрываешь. В большинстве своем люди друг друга видят. И видно, как человек меняется, — вот это очень интересно. Особенно в учебке. Сначала вы, все 30 человек, вместе, все дружите, а потом наступает момент, когда люди готовы друг друга жрать, так сказать. Заставлять убираться, подавлять. Еще вчера вы вместе были, а сегодня смотришь — они хотят тебя, твоего товарища заставить что-то сделать. Но до этого же они были нормальные, а теперь вот так. Это очень интересно. Такого здесь не увидишь. Увидишь, может быть, как близкий человек меняется, но ты с ним рядом находишься потому, что он тебе дорог, ты ему готов прощать. А тут вас связывает только то, что так уж судьба распорядилась, вы оказались рядом и вынуждены сосуществовать. Хочется тебе или нет. Я такого не видел никогда. Очень много разных характеров, люди по-разному себя ведут. Где бы я еще мог такое понаблюдать? Я не жалею, что сходил в армию. Какой смысл жалеть о том, что сделал?

— Смотря что сделал. Один вон перестрелял людей в церкви и не жалеет.

— Ну да, согласен.

— Кстати, говорят, что он после армии так ожесточился. Ты наблюдал там людей, которые становились злее?

— Вот мне говорят тоже, что я стал злее.

— Может, просто жестче?

— Может быть. Раньше, допустим, я старался любой конфликт решить словами, тихо-мирно. А в армии я понял, что можно и другим способом решать. Если человек ведет себя неподобающе и другого языка просто не понимает. Если какой-то 18-летний пацан пытается тебя унизить, терпеть это, наверное, не надо. Все дело в том, что я понял, если случится, не дай Бог, война, кто будет защищать страну?

— Те, кто спит в холодном классе вместо учебы...

— Я теперь по-другому стал воспринимать все. Когда мы были в учебке, мог назреть конфликт между Северной и Южной Кореей. И некоторые части, насколько я знаю, к границе подтягивали. Конечно, я не утверждаю, что это достоверная информация, но так нам говорили офицеры. Замполит пришел и успокаивал, мол, предупредите родственников, что вас туда не отправят. Теперь я по-другому смотрю на все военные программы. Фильтрую. Знаю, что очень много в армии показного. Нужно трезво смотреть на вещи. Вот на летних учениях, когда к нам приезжал президент, я обеспечивал связь мотострелкам и понял, что пока, к сожалению, у нас все очень слабо налажено. Про связь говорят, что это нерв армии. Значит, у нас с нервами сейчас проблемы. Может быть, в других частях и других регионах дело обстоит иначе... А найти крайнего, как это любят делать в армии, не так просто. Проблема-то — она не в одном человеке.

— Система.

— Да. Мне довелось посмотреть на армию, которая стала результатом работы предыдущего министра, Сердюкова. Он оставил ее в достаточно плачевном состоянии. Надеюсь, Шойгу что-то изменит. Начала изменяться форма, некоторые распоряжения стали более толковыми. Очень надеюсь, что от показухи мы начнем уходить, язвы вскрывать и лечить. Мы можем, конечно, заретушировать все, покрыть пудрой, сказать, что все хорошо. Пока это не так. Те, кто вернулись из армии, может, и повзрослели, но не потому, что их готовили, а просто потому, что находились в таких условиях. Еще один момент. Знакомый у меня есть, недавно разговаривали, выяснилось, что он тоже в связи служил, был в той же учебке. Говорит, их лучше готовили, все было жестко, и результат был другой. Вот у радистов есть такое понятие — группа знаков. Скорость приема — столько-то групп в минуту. Мы должны были принимать минимум 8 групп в минуту. У нас это делали единицы. 12 групп в минуту — это уже хорошо. Нам офицер демонстрировал, как круто работает его сестра, которая принимала 20 групп в минуту. Говорил, что это круто, что он сам столько не принимает. А мой знакомый сказал, что они 20 групп принимали спокойно. Но они постоянно тренировались, а мы спали в учебном классе. Вот почему так по-разному?

Многие из тех, с кем я служил, надеются, что в других частях все по-другому. Хотя... Есть такая поговорка — раньше я спал хорошо, потому что знал, что меня защищают; потом спал мало, потому что сам защищал Родину; теперь совсем не сплю, потому что знаю, как ее защищают. Но я все это рассказал не для того, чтобы пожаловаться на своих офицеров или еще что-то.

— Ты их даже во многом оправдываешь.

— Да. Сама система, в которой они находятся, — она такая, внушающая печаль. Еще одна короткая показательная история напоследок. В армии к нам пришел фотограф и предложил нас сфотографировать, а фото домой отправить. С автоматом, все дела. Кто не хочет, не делайте. Но нас всех там обязали сделать фотографии на личные дела, бесплатно. С чем сталкиваюсь я, когда возвращаюсь из армии? С тем, что у меня дома стоит фотография, где я с автоматом, которого в жизни ни разу не видел, в каске, в форме. Короче, этот, мягко говоря, негодяй-фотограф пришел, сфотографировал всех солдат на личные дела. А там еще нужно было заполнить документы и указать свой адрес. Но не для того, чтобы фотографию отправили, об этом тогда речи не шло. В общем, он взял фотографии из личного дела, прилепил на заготовку и отправил домой каждому солдату. Такое удовольствие стоит около тысячи рублей или больше. Это должны заплатить твои родственники при получении. Конечно, любая мама пойдет и заплатит. А для пенсионеров это сумма не маленькая. И фотография там такая убогая... Я если найду, пришлю ее.

***

Показать нашим читателям эту фотографию, к сожалению, не получилось. Она в Горнозаводске, где живет Сашина мама. Может, это и к лучшему. Не стоит такой фотограф того, чтобы его работы представляли широкой публике.

Подписаться на новости
Читать 90 комментариев на forum.sakh.com